Главная » 2017 » Сентябрь » 1 » #СОЧИНСКОЕ ДЕЛО 1930
04:47
#СОЧИНСКОЕ ДЕЛО 1930

ОРДЕН РОССИЙСКИХ ТАМПЛИЕРОВ

Документы 1922—1930 гг.

Орден российских тамплиеров. Том I. Документы 1922—1930 гг. Публикация, вступительные статьи, комментарии, указатель А.Л.Никитина. М., «Минувшее», 2003 г. — 419 стр. с илл. (Мистические общества и ордена в советской России. Вып. 1/й.)

 

-Извлечение-

«СОЧИНСКОЕ ДЕЛО 1930 г.»

«Сочинское», а точнее — «новороссийское» дело 1930 г., поскольку основное по нему производство на протяжении августа декабря 1930 г. велось именно в Новороссийске, где находился Черноморский Окружной отдел ОГПУ, подчиненный Полномочному Представительству ОГПУ по Северо-Кавказскому Краю и Дагестанской ССР (ПП ОГПУ СКК и ДССР), представлено документами в 3 томах, хранящихся в Архиве УФСБ РФ по Краснодарскому краю под названием «Дело по обвинению Чага Я.Т. и других» за № П 58969 (прежние номера — 4001, 95455).

Оно было начато 8 августа 1930 г. Сочинской и Туапсинской погранкомендатурами одновременным арестом 44 человек, к которым затем прибавилось еще несколько, итоги по нему были подведены обвинительным заключением, составленном в Новороссийске в последних числах декабря того же года, и получило окончательное завершение в приговоре 27 арестованных к различным срокам лишения свободы, ссылки и поражения в правах.

Если быть точным, в «сочинском» деле сведены воедино несколько разных групп, в ряде случаев никак не связанных друг с другом: группы Ладыженского, следствие по которой проходило в Свердловске и лишь частично освещено в документах присланными копиями протоколов допросов, в то время как сам Ладыженский был подключен к московскому делу «Ордена Света»; группы теософов Ростова-на-Дону, организовывавшей земледельческие коллективы на Черноморском побережье Северного Кавказа, по которым точно так же велось самостоятельное следствие; литературного кружка сотрудников Сочинской опытной сельскохозяйственной станции; группы инженеров и «врачей вредителей» в системе Сочинского Курортного управления, а вместе с тем и теософско толстовского населения Сочинского района, так или иначе оказавшегося знакомыми с отдельными представителями этих групп.

И хотя в процессе следствия, а затем и в обвинительном заключении, особый акцент следователи делали на причастность арестованных к «Ордену тамплиеров и розенкрейцеров» и на их связь с московскими анархистами, сохранившиеся документы рисуют несколько иную картину.

Действительно связанными с тамплиерами, то есть с московским центром, оказались лишь два человека — Н.А.Ладыженский, который, по его собственному признанию, был посвящен в Орден Н.К.Богомоловым и получал от него инструкции и литературу, и Я.Т.Чага, безусловно знавший о существовании Ордена от Н.А.Проферансова, с которым находился в тесных дружеских отношениях еще с начала 20-х гг., но, вполне вероятно, формально в Орден не входивший.

Собственно говоря, они и представляли «орденскую периферию» — Ладыженский в Свердловске (Екатеринбурге), где он объединил несколько мистиков (А.В.Бормотова, Л.М. Ващенко, Д.А.Голубева, К.Ф.Коняева, П.Е.Ленивцева, И.А.Павловского, В.А.Рукина) в кружок по изучению духовной литературы с орденским ритуалом (имена, передаваемая по кругу роза, ритуальные фразы), а Чага — сначала в Красной Поляне, затем в Мацесте, где у него было столь же малочисленное Братство (Н.З.Дешевая, Н.А.Озолинг, Н.М.Лобода, Н.Ф.Петров), также использующее элементы орденского ритуала.

Остальных арестованных можно условно разделить на четыре группы, среди которых доминирующее положение занимают теософы и лица, интересовавшиеся теософией (А.С.Адаховский, М.А.Бзаджиев, П.С.Гельфандбейн, Е.Д.Грамматчикова, М.В.Матвеева, М.В.Стрельцов, А.А.Усов, М.Г.Федорова) и толстовцы (Н.И.Волк, И.Я.Ильинский-Сачков, Д.Н.Крылов, В.Н.Медведков, М.И.Реутовский, С.И.Щерба), другими словами, люди так или иначе связанные не только с мистическими устремлениями, как первые, но в известной мере, через Толстовское Общество и Вегетарианскую столовую в Москве смыкавшиеся с духовными анархистами, т.е. в конечном счете, с анархо-мистиками и тамплиерами.

Последнее подтверждается как прямыми, выявленными на следствии связями, так и анализом изъятого при обысках рукописного и машинописного «самиздата», среди которого фигурируют работы А.А.Карелина, А.А.Солоновича и некоторые тамплиерские легенды, поступавшие на Северный Кавказ, в первую очередь, через Н.И. Проферансова: последний неоднократно приезжал к Чаге, на чьей квартире в Новой Мацесте он и был арестован 08.08.30 г. вместе с хозяевами.

Особую, нейтральную как в идеологическим, так и в политическом плане группу образуют научные работники Сочинской опытной станции — Б.И.Битовт, М.В.Панов, В.И.Франк, В.В.Штейп, Е.Д.Матвеева, с которыми некоторые теософы и толстовцы оказались связаны не идейными или политическими устремлениями, а своими хозяйственными интересами и склонностью к литературным упражнениям. На Опытной станции был создан литературный кружок «Голубятня», выпускавший рукописный журнал (альманах), в котором принимал участие и живший в с. Змейка В.Н.Медведков; аналогичный кружок существовал в Змейке, будучи организован теософами и толстовцами, преимущественно молодежью (Е.Д.Грамматчикова, П.С.Блоцкий и др.).

Единственным представителем четвертой «группы вредителей» в конце следствия оказался главный санитарный врач сочинского Курортного Управления Н.С. Стефановский, арестованный по доносу начальника Курортного управления вместе с двумя инженерами, входившими в Комиссию горного надзора, П.Ф. Сипидиным и В.Н.Петропавловским, показания которых по причине явной несостоятельности обвинения, были выделены в отдельное делопроизводство.

Стефановский же, обвиняемый во «вредительстве» и «подготовке диверсионных актов», за неимением лучшего, с помощью своей сотрудницы Н.Н.Сысоевой был обвинен в связи с теософами. Подключение к арестованным мистикам «инженеров-вредителей» дало следствию возможность представить их всех активно функционирующей контрреволюционной организацией, не ограничивающейся только «антисоветской пропагандой», но готовящей террористические и вредительские акты.

Если основанием к возбуждению дел сотрудников Опытной станции, главного санитарного врача Стефановского и «инженеров-вредителей» послужили доносы начальства и сослуживцев, то относительно причин возникновения самого «сочинского дела 1930 г.» что либо определенное сказать трудно. Скорее всего, оно стало одним из бесконечных звеньев цепи репрессий, протянувшейся в предшествующие (и последующие) годы по Северному Кавказу, и особенно жестоко обозначившихся в предшествующем 1929 г.

Об этом упоминает в одной из своих публикаций в газете «Рассвет» М.Артемьев (М.М.Бренстед), совершивший, по-видимому, поездку в эти края в конце 1929 или в начале 1930 г., и то же самое проступает в попытках следователей ОГПУ проследить знакомства и связи арестованных в августе 1930 г. с расстрелянными в предшествующем году обитателями Змейки Б.Корди и О.В.Полем, автором обращавшейся в «самиздате» книги «Остров достоверности», и их другом и единомышленником монахом-варламцем Д.Бондаренко.

Отголоски недавних репрессий слышны в показаниях арестованных, в упоминаниях знакомых, подвергнутых ссылке или заключению. Это позволяет думать, что списки арестованных в августе 1930 г. составлялись уже в конце 1929 г. во время предшествующих допросов, как то было обычной практикой органов ОГПУ, а показания новых арестованных в свою очередь оказывались причиной последующих арестов.

С другой стороны, находящиеся в деле показания арестованных и свидетелей по «делам», следствие по которым велось в это же время в Ростове-на-Дону (показания А.П.Максимова, К.В.Афросимовой, А.Михайленко, Х.В.Родзевич) и в Свердловске (Л.М.Ващенко, Д.А.Голубева, К.Ф.Коняева, М.К.Ошуркова), в сочетании с известными уже репрессиями против мистиков в других городах России (Москва, Нижний Новгород и др.), позволяют предположить стоящую за всем этим хорошо подготовленную акцию органов ОГПУ против «духовной оппозиции», в каких бы формах последняя ни выражалась, на пространстве всей Европейской части России.

Интерес «сочинского дела» 1930 г. для исследователя истории мистических движений в России в советское время, таким образом, заключается в его широком охвате представителей различных религиозно-мистических групп и течений в их взаимодействии, во взаимном обмене идей и практического опыта, в возможности увидеть за протоколами допросов картину реальной жизни общества этого периода, в первую очередь, провинциального общества, начиная от крестьянства и кончая следственными органами ОГПУ, в своей репрессивной политике «опережавшими» запросы центра.

Вместе с тем оно приоткрывает историю одного из регионов России, сыгравшего, как можно уже говорить, особую роль в развитии и сохранении остатков всего спектра духовных движений, почти полностью разгромленных в центральных областях. Последнее обстоятельство отразилось и на своеобразии людей, проходивших обвиняемыми и арестованными по данному делу.

Большинство их принадлежало к интеллигенции (инженеры, врачи, биологи, учителя), сменившей городскую жизнь и профессиональную работу на сельский труд. Почти все они приехали на Северный Кавказ в послереволюционные годы из-за болезней, одиночества, в поисках лучшего климата, в том числе и политического, и единомышленников, чтобы на практике попытаться осуществить идеалы гармоничной общинной жизни, занимаясь духовным и физическим самоусовершенствованием.

Кавказ с его земельными ресурсами, слабой заселенностью, благоприятными климатическими условиями, к тому же еще почти не тронутый цивилизацией, со второй половины XIX века влек к себе различных сектантов (старообрядцев, духоборов), испытывавших гонения как со стороны окружающего населения, так и со стороны российской администрации.

Сейчас можно с уверенностью говорить, что после массового отъезда в Америку духоборов в начале нашего века, их место на Кавказе заняли последователи учения Л.Н.Толстого. Именно они в последующие годы служили источником информации об этом крае и его возможностях для поселения, — информации, которой в начале 20-х гг. весьма широко воспользовались сначала остатки православного духовенства, которых привлекал к себе Новый Афон, а затем теософы и антропософы.

После ужасов гражданской войны и красного террора в центральной России, после многих лет холода и голода и последующих за этим гонений на всё, без чего не может существовать человек, многие из россиян, в особенности крестьяне, потянулись на «благодатный юг», где можно было получить земельный участок, построить дом неподалеку от теплого моря и обрести иллюзию жизни, не зависящей от бдительного ока коммунистического государства.

Так на Северном Кавказе и на его Черноморском побережье возникли отдельные «гнезда» русской интеллигенции, часть которой осела здесь еще со времен гражданской войны, не сумев эвакуироваться с белыми, земледельческие общины толстовцев и коллективы теософов, о жизни и деятельности которых рассказывают показания арестованных.

Как и следовало ожидать, эти коллективы, возникавшие на базе арендуемых у советской власти безхозных дач (Крестовникова, Туишхо, Уч-дере), конфискованных советской властью или брошенных их бывшими владельцами, оказались нежизнеспособными по причине разорительного налогообложения и в результате несостоятельности самой идеи «растительного существования».

И все же в первой половине 20-х гг. они сыграли важную роль в качестве временных центров теософского движения, поддерживая связь практически со всеми крупными теософскими объединениями России, к тому времени уже запрещенными.

Сюда, на Черноморское побережье на отдых и для работы приезжали члены теософских обществ из Петрограда (Ленинграда), Москвы, Харькова, Киева, Одессы, Ростова-на-Дону и других городов, обмениваясь литературой, распространяя новые издания и переводы, проводя нелегальные «съезды», занятия медитацией и пр.

Об этих людях более или менее подробно рассказывают в своих показаниях арестованные, соприкасавшиеся с ними или наблюдавшие их со стороны, и в этом плане их показания, перекликающиеся с показаниями людей, проходивших по другим делам (например, показания И.В.Покровской в деле «Ордена Света» о теософах Харькова или показания свидетелей о теософах Ростова-на-Дону и их участии в теософских коллективах на Черноморье), оказываются исключительной важности источником о теософском движении в России 20-х гг.

Безусловную ценность для исследователя здесь представляют имена людей, литература, обращавшаяся среди теософов и в их непосредственном житейском окружении, зарождение в теософской среде «рериховского движения», отголоски споров о Кришнамурти («Орден Звезды на Востоке»), приводивших к расколу в кругу самих теософов и к выработке новых взглядов на задачи теософии собственно в России.

Любопытными документами, подтверждающими, что, например, на бывшей даче Крестовникова в Лоо отдыхали не только теософы, но и московские тамплиеры, служат письма П.А.Аренского к своей будущей жене, актрисе МХАТа 2-го, В.Г.Орловой в июне 1925 г., где, в частности, он пишет: «Я живу среди теософов и теософок, в колонии. Это чудаки, чтобы не сказать чудовища. Все они вегетарианцы во всех отношениях, и мое единственное плотское наслаждение — кусок сала, который я ежедневно тайно поджариваю себе в лесу.

<…>

Следом за Аренским, в августе того же 1925 г. и в той же комнате на даче Крестовникова поселились А.С. и Е.А.Поль (во втором браке — Шиповская), входившие в «рыцарский кружок» Аренского и позднее проходившие по делу «Ордена Света» 1930 г. Вот что она пишет об этой колонии в своих воспоминаниях.

«Теософы арендовали прекрасную большую дачу бывшего фабриканта Крестовникова, стоявшую на высоком морском берегу. Прекрасный вид на море открывался с мраморной террасы, увитой вьющимися розами. На ее теплых, нагретых за день широких мраморных ступенях мы любили сидеть по вечерам, любуясь солнцем, опускавшимся прямо в море. Отсюда к пляжу вела широкая аллея высоких кипарисов, стоявших как темные свечи. Вокруг дачи был обширный сад с цветущими магнолиями, с пальмами, множеством роз и других, мне неизвестных растений. Казалось, мы попали в земной рай. Теософы жили коммуной на средства, получаемые от продажи овощей и фруктов с огорода и сада, которые они обрабатывали собственными силами, а также от дачников, которым они за недорогую плату сдавали на летний сезон комнаты с пансионом, поскольку питаться больше было негде. Трапезы были общие. В саду под деревом, за большим столом три раза в день собиралось все немногочисленное население дачи. Все приготавливалось и раскладывалось по тарелкам специальным дежурным. Коммуна была очень бедна, и нас кормили только произрастаниями собственного огорода. Ни молока, ни мяса не полагалось. Кто хотел — мог добывать себе что-либо в соседней греческой деревеньке. Но мы тоже были бедны и не могли себе этого позволить. В результате такого питания у А[лександра]С[ергеевича Поля] даже развился фурункулез, за что меня в Москве нещадно выругала свекровь. Но разве я могла тогда сообразить последствия такой диеты? Живя на этой даче, мы очень много путешествовали пешком, лазали по горам, купались и загорали — словом, наслаждались жизнью. Раза два мы побывали на собраниях теософов, но так как там было скучно и неинтересно, то этим и ограничились».

Как можно вывести из публикуемых документов, на Северном Кавказе зерна теософского учения попадали в первую очередь к толстовцам, воспринимавшим не столько духовно-оккультную его сторону, сколько призыв к самосовершенствованию, к истовой работе на земле и в коллективе.

Здесь сказывалась разнородность социальной базы тех и других: если теософское учение предполагало достаточно высокий уровень интеллектуального развития человека и просто образование, то толстовство в виде развернутых постулатов евангельского христианства получало преимущественное распространение в среде крестьянства и сельской интеллигенции, привыкших к физическому труду и не обладавших достаточными знаниями и возможностью оценить эзотерику теософии, смыкавшейся с оккультизмом.

Отсюда возникали недоразумения, споры и взаимная отчужденность, отмеченные в материалах дела свидетелями и арестованными, в той или иной мере испытавшими на себе влияние теософов в духовном плане и непосредственную работу в их коллективах.

Что же касается местной советской власти, то и в тех, и в других она видела для себя одинаковую опасность: теософы в ее глазах были представителями официально запрещенной секты, поддерживающей связь со своими зарубежными центрами, тогда как толстовцы отрицали право государства вмешиваться в частную жизнь и духовные убеждения его граждан.

Кроме того, и те и другие вели «подрывную» работу в обществе примером всей своей жизни и хозяйственной деятельности на земле, о чем прямо заявляли на допросах некоторые свидетели обвинения. Так, говоря о змейковцах (Платонове, Стрельцове, Медведкове, Булгакове, Крылове) А.А.Ежов отмечал, что «Группа эта была довольно организованная в своей замкнутости, конспиративности, и весьма тонко проводила среди населения антисоветскую работу, которая заключалась в пропаганде своих взглядов, а также в показе как нужно жить толстовцу, будучи совершенно отмежеванному от того уклада и быта, который в настоящее время установила Советская власть. Своим поведением эта группа как бы молчаливообразно агитировала за бойкот советского быта вообще...» [л. 565].

О том же самом говорил в своих показаниях В.И. Троицкий на допросе 06.11.30 г. о толстовцах и теософах: «Их цель — молчаливым показом агитировать среди окружающих их жителей как нужно жить в нравственном и духовном совершенствовании, отрицаясь от всякого общения с Советской властью, и трудиться так, как это делают они, т.е. переплетая нравственное усовершенствование с трудом» [л. 601601 об].

Обо всем этом с достаточной определенностью сказано в обвинительном заключении, составленном в Новороссийске уполномоченным Секретного Отдела ПП ОГПУ СКК и ДССР Н.Г. Должковым, сумевшим представить вполне лояльных и трудолюбивых граждан шайкой вредоносных террористов и диверсантов, а их литературные и философские увлечения — контрреволюционной антисоветской пропагандой, призывающей к восстанию и развалу колхозного строя.

И все же мне представляется, что главной, инстинктивно ощущаемой советской властью опасностью, исходившей от существования теософов и толстовцев, было слияние теософской интеллигенции с толстовским (евангелическим) крестьянством в их совместной жизни и работе на земле, в повседневном общении, которое обогащало информацией, поднимало общую культуру и с неизбежностью рождало мысли о назначении человека и об условиях его жизни при советском строе.

Все в целом это выводило наиболее способную, талантливую и думающую часть населения из-под контроля власти и официальной пропаганды.

Более того, здесь, на Северном Кавказе, в результате «селекционной миграции» интеллигенции из центральных районов, в 20-е гг. начала складываться своеобразная инфраструктура сельского общества, не ограничивающегося только соседскими или конфессиональными отношениями. Постоянная циркуляция мистической и философской литературы, возможность обмена мнений по философским и религиозным вопросам между представителями различных взглядов рождало потребность не только в их разрешении, но и в удовлетворении все возраставших потребностей в области духовной сферы и практически хозяйственной деятельности на земле.

Вот почему в биографической справке я полагал необходимым всегда указывать не только изъятые во время обыска вещи, но и соответствующую литературу, как печатную, так и рукописную, позволяющую представить как интересы отдельных лиц, так и суммарную «библиотеку», питавшую духовные и общекультурные запросы жителей этого района.

В этом плане особо важной оказывалась деятельность сотрудников Сочинской (и Сухумской) опытных станций, которые вели постоянную работу среди населения, распространяя передовой опыт, внедряя новые сорта сельскохозяйственных культур, методы обработки земли и растений, связывая единоличные хозяйства толстовцев, теософов и просто земледельцев района в единую сеть «опорных пунктов» по постановке крупномасштабных опытов.

Собственно говоря, это и было строительством новой, социалистической России, которая, не успев возникнуть, погибла под ударами партийной диктатуры...

Из более полусотни арестованных по «сочинскому делу» 27 человек были приговорены Коллегией ОГПУ 28.02.31 г. к различным срокам концлагерей и ссылки; двое (Н.А.Ладыженский и Н.И.Проферансов) были по требованию ОГПУ высланы под конвоем 21.09.30 г. в Москву и присоединены к делу «Ордена Света» вместе со своими показаниями; один человек (Н.П.Сорохтин) умер в тюрьме; дела В.Н.Петропавловского и П.Ф.Сипидина были выделены в отдельное производство.

Остальные арестованные были сначала освобождены под подписку о невыезде, затем дела на них были прекращены «за недоказанностью» или «отсутствием» состава преступления. Остается неизвестной судьба двух человек, фигурирующих в деле — К.П.Короткова, у которого при обыске были обнаружены масонские знаки и который позднее давал обвинительные показания против арестованных, и Н.Н.Сысоевой, от которой в деле, кроме протокола обыска, нет никаких иных документов.

В целом же, «сочинское дело» 1930 г. во всем своем объеме является чрезвычайно емким и важным источником, дающим представление о самых различных сторонах жизни общества того времени, спектре его духовных устремлений, борьбе нарождающихся сил советского чиновничества и партократии, а вместе с тем и о тайных пружинах, способствовавших широте охвата массовых репрессий, поводом к чему становились служебные конфликты, недоброжелательство соседей и сослуживцев, сведение личных счетов путем политических доносов и многое другое, что вошло в российскую жизнь с победой социалистической революции.  

ИСТОЧНИК

Категория: СТАТЬИ | Просмотров: 270 | Добавил: Иван | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: